Неприключенческий рассказ «ПОБЕГ» Юрия Синявина

Уважаемый редактор газеты «Судьба»!

Я, Синявин Юрий Алексеевич, 1925 ..р., уроженец г. Харькова, являюсь (имею удостоверение) бывшим малолетним узником фашистских концлагерей: «Освенцим», мой лагерный номер узника 161756 (татуировка на руке) и концлагеря «Нойенгамме», куда был этапом (транспортом) вывезен из Освенцима. Освобожден англичанами 3-го мая 1945 г. и занесен в книгу «Погибших и пропавших без вести».

Книга эта имеется в Московской ассоциации МАБУФ, откуда у меня есть выписка. В 1975 году в издательстве «Прогресс», г. Москва, под редакцией Букреева, была издана повесть Руди Гагуэля «Кап-Аркона», в которой описывается гибель пассажирского лайнера «Кап-Аркона», на котором находились заключенные концлагеря «Нойенгамме». В книге описывается побег 11 заключенных с «Кап-Арканы» (в конце апреля), из которых в живых йстался я один. Р.Гогуэль пишет, что я был расстрелян, а я вот жив. Посылаю подробности этого обстоятельства.

Высылаю также ксерокопии: выписку из книги концлагеря «Нойенгамме», копию свидетельства о браке (замена моей фамилии Борисенко) и справку из музея (архива) «Освенцим» о моем пребывании в концлагере.

С искренним уважением к Вам,
Ю.Синявин.
г. Армавир.

Из книги Руди Гогуэля «Кап-Аркона», которую мне любезно предложил прочесть бывший узник концлагеря Нойенгамме Григорий Никонович Кульбака, я прочитал о побеге, в котором принимал участие и остался в живых я один. Руди пишет, что в побеге участвовало 11 человек — это верно, нас было именно одиннадцать. И что одного из них, окоченевшего, выловила береговая охрана и не переправила, а сообщила на «Кап-Аркону» соответствует действительности, а вот то, что меня казнили, тут уж я позволю не согласиться, так как пишу воспоминания через 46 лет. Я об этом побеге рассказывал в одиннадцати театрах нашей страны, в которых мне довелось работать актером.

В книге Руди есть предположение, что один из одиннадцати добрался до берега, я в это не могу поверить, это было невозможно. Еще одна очень важная деталь. Наш побег был организован подпольным комитетом борцов-антифашистов, который возглавлял В. Букреев. видимо, от советских узников. Может быть это и так, но я в это посвящен не был.

Теперь как это все было. Я находился в трюме, где, по всем показателям, возили продукты, по книге Руди, их называли банановыми, может быть. Стены были оббиты вагонкой и окрашены в белый цвет. В некоторых местах трюма можно было перемещаться только в полусогнутом состоянии. Моему ангелу-хранителю я облегчал мое спасение тем, что еще с довоенного времени был физически хорошо подготовлен, много читал и умел, мне так кажется, рассказывать, О чем я в тот вечер рассказывал, не помню, но, видимо, о кинофильме «Цирк», я его смотрел раз двадцать, ей-богу, не вру. И закончив рассказывать в одном месте, меня тут же просили рассказать и в другом. Рассказывая коллегам в театрах о по беге, я не знал точно какое было число месяца (Забыл), говорил в конце апреля, а по книге Руди, это было 29 го апреля, возможно, так и было Но средства для побега мы нашли за день, 28 апреля Во время моих рассказов, меня попросили прерваться. К нам подсели незнакомые и сообщили, в одном, из забитых досками, трюме, они взломали дверь и нашли канаты, две надувные лодки, многоместные, и одиннадцать пробковых жилетов. Начали совещаться, как быть. То, что нам угрожает гибель, мы не сомневались, и не только потому, что нас должны были уничтожить. К нам, в нижние трюмы, не регулярно попадала пища и вода, наши люди, которые ходили, чтобы ее принести, возвращались с синяками и в разорванной одежде с пустыми термосами. На них набрасывались по пути и все это расхватывали.

У всех у нас были котелки и миски, у кого не было это равносильно гибели.

Остановились на жилетах. Лодки мы отвергли. В иллюминатор их не протиснуть, да и охрана ходит по борту, шаги их в вечернее время слышны в иллюминатор. Сколько нас было человек в трюме — не могу сказать, но много, может быть, двести человек, может быть и больше. Драки за жилеты не было и жребий мы не тянули, все это было на добровольных началах и пошли на это либо самые отчаянные, либо самые… В общем, я был восьмой. Многие имели печальный вид, были и такие, что уже и не поднимались со своих мест, лежали и ждали своего конца.

Так что одиннадцать человек, согласившиеся на этот дерзкий побег, ждали своей участи. В первый вечер мы подошли к иллюминатору и перед нами: обрывистый берег, вроде, недалеко, мы стояли в Любекской бухте. По нашим подсчетам, до берега метров 700-800, это если смотреть сверху, до воды метров 5-6, так нам казалось. Справа стоял еще один корабль, а слева был буй и в нем горел фонарь синего цвета. Так, что, если плыть между ними, можно попасть на желанный берег.

От нашего парохода исходила огромная тень, луна всходила из-за противоположного борта, это нам благоприятствовало. Мы привязали котелок и опустили в море, чтобы определить температуру воды, опускали котелки и раньше, пытались пить эту воду, не вкусно, вода горько-соленая, не пойму, почему мы не измеряли расстояние до воды, но это было не так важно. Важно было расстояние до берега и температура воды (Вода в котелке нам показалась не такой уж холодной). Среди нас был охотник и он рассказал, как он плавал за утками убитыми, разбивая тонкий ледок, у него не было собаки. Побег должен был состояться на другой вечер, когда начнет всходить луна. В эту ночь — какой сон, ведь нас могли предать, да и кое кто мог передумать, но этого не произошло, хотя лично у меня была такая мысль, чего греха таить. Стыд пересилил, да и слово дал. Днем начали собираться, в нашем трюме начальства не было. В это трудно поверить, но с нами кое-кто делился своими запасами пищи, откуда еда это из другого письма. Мне наполнили полулитровую бутылку сигаретами, хорошо ее закупорили, я должен был плыть с ней, верили, что выплывем и встретимся. Самая большая ошибка, что в течение дня мы не выучили друг у друга адреса, да и впоследствии я к этому относился халатно, а зря, ох, зря. Прошел день, сколько передумано и переговорено, помню, что был земляк из Харькова и кто-то из Прибалтики. Вот и все, что помню. Да это и неважно, день прошел, как во сне, вот это помню. У иллюминатора мы стояли долго, не только мы, одиннадцать человек, стояли все, кто мог стоять. Было тихо. Ждали, когда стемнеет.

Жилеты завязывались шнурком у шеи и на поясе. На мне был серый костюм, раскрашенный масляной краской и, как на духу, тельняшка, я ее выменял на продукты еще в концлагере Нойенгамме, а еще тельмановка. И в последнюю минуту, в тельмановку мне какая-то добрая душа сунул булавку, вдруг, говорит, судорога сведет, спасибо ему, ох, спасибо. Стемнело. Корабль и буй видно хорошо, начали готовиться. Опустили канат, на канате сделали узел и вложили рейку, на которую каждый из нас, выбираясь в иллюминатор, должен стать ногами, после надевали жилет за иллюминатором, и каждому завязывали шнуры и, с Богом, вниз. Подошла моя очередь, о чем я думал в ту секунду, убей Бог, не помню, а вот когда мне завязали шнурок у шеи, а поясной неудачно потянули и выдернули, и завязывать поясной нечем, тут уж я помню, о чем думал. Мне машут, мол, залазь обратно, будем вдевать шнурок, а у меня мысль — какая разница, хоть со шнурком подохну, хоть без шнурка. Кивнул им и пошел вниз, а вода, передать трудно, сразу такой холод ощутил, что и плыть расхотелось. Чувствую боль в ладошках, думаю, что же это так больно, а я их сжег и волдыри сорвал. Держусь и смотрю вверх, а там уже девятый стоит, тишина вокруг, только волны о борт бьются и слышно, как конвоир по палубе сапогами топает. Произнес я какие-то слова нецензурные, шепотом, конечно, и отпустил канат. Маменька милая, тут мне и легкие сжало, и жилет поднялся на спине и челюсти мне сжал. Думаю, ладно, догонять своих надо, а вразмашку-то и не поплывешь, жилет не пускает, только, как говорят, по-собачьи. Заработал я руками, побыстрее от корабля этого проклятого, да и своих догнать надо, все в компании легче. Гребу, а передние пробки в толстом брезенте мне по скулам трут. А волна — сверху смотрели, вроде небольшая, а тут бросает меня и буй-то разглядеть не могу. Понимаю, что влево от корабля держаться надо. Так я никого и не догнал и меня никто не догнал. Гребу изо всех сил от корабля, который справа стоял, а меня, вроде, к нему прибивает. И тут, как-то сразу, чувствую, что силы уходят и корабля я уже не вижу, но еще сознание не потерял. Чувствую — тельмановку мою волной сорвало, а там же булавка. И, видимо, включился последний резерв, о котором мы знаем, но у кого насколько он велик — не подозреваем. Заработал я руками, а мысль начала смерть звать, захотелось, чтоб кончились эти мучения, и чем быстрее, тем лучше. А вот что последовало за этим, можно верить, можно не верить, но вранья здесь нет ни на йоту. Стал я терять сознание, а в мыслях: вот бы меня выловили рыбаки, обогрели бы, накормили, ведь бывает же так, и мучений никаких не ощущаю.

Несет меня куда-то, глаза закрыты. Чувствую, меня поднимают и бросают в лодку, я лежу на сидении в лодке, причем, как-то так, ребрами неудобно очень, а прийти в полное сознание не могу, понимаю, что спасен, но кем? Вот, когда меня начали трясти, тут я начал приходить в себя. Очнувшись, я увидел трал по борту и человек шесть с наставленными на меня пистолетами. Вид у меня, наверное, был — хуже не придумаешь, и еще не голове дорожка прострижена от лба до затылка. Что им в голову в ту минуту приходило, трудно догадаться. Пауза повисла долгая, потом слышу — задают вопросы, я повернулся в сторону «Кап-Арконы», а она, вроде бы рядом стоит. Ну, думаю, вот это уже и конец, месяца до двадцати лет не дожил. Отвечаю: «политише гефтдинг с того вон корабля, я сбежал». Пока я поднимался по трапу на корабль, смотрю, по заливу прожектор запрыгал, это я помню точно, была и сирена, кажется. Поднялся на борт, подходит ко мне моряк, молодой совсем, и обыскивает, а бутылка-то у меня в кармане, это я уж полностью отошел, нащупал он бутылку — замер и спрашивает: «что это у тебя?» Я отвечаю: «сигареты», рядом зашумели, врет, мол, снова достали оружие, заставили руки поднять, а мне уж все равно. Достал он бутылку, а там и впрямь сигареты, надо было видеть их физиономии. Заулыбались, обрадовались, у них, видимо, кончилось курево. Спрятали оружие и кто-то дал команду отвести меня в комнату для умывания. Комната большая, по стенам скамейки, приказали сесть, раздеться не дали, так я в жилете и сидел до утра. Охрану приставили. Через какой-то промежуток времени, слышу — шум, топот по коридору и вносят в одеялах один за другим пять трупов. Остальных вынесло в открытое Балтийское море, умирали они в муках, у рта пена, какие последние минуты были у них. Пришел офицер и корабельный врач. Приказал поднять рубахи и кортиком каждому по очереди провел по животу, крови не было, его слова: «Шляк герц» — разрыв сердца. Врач ушел, офицер задал ряд вопросов. От него я узнал, что до берега три километра, три бала волна, что мы плыли в отлив и ветер угонял нас в море, и еще сказал, что не надо было этого делать, так как скоро кончится война.

После его ухода мне принесли миску картошки с мясом и поблагодарили за сигареты. Так я просидел с погибшими ребятами до утра. Утром распахнулась дверь и на пороге офицер СС с тремя квадратами на погонах, белыми. Приказал снять жилеты и номера с трупов, какие номера не помню, да и до этого ли мне было. Пригласил следовать за ним. Вышел с этими жилетами на палубу, а «Кап-Аркона» -красавица рядом. Опять по этому трапу сошел на катер, там был капо и еще человека четыре узника, и повезли обратно. Мне в катере не было задано ни одного вопроса. Для меня было ясно, что это мое последнее весеннее утро, но, черт возьми, надежда была, ведь за две-три минуты до смерти выловили меня и не для того, чтобы спасти. Я для них был неопознанным предметом, болтающимся на территории, которую они охраняли, но о том, кто был на «Кап-Арконе», они не знали, это я понял по вопросам, которые они задавали. На борт «Кап-Арконы» катер поднимали лебедкой. Эсесовец повел меня по коридорам красивейшего парохода, шел я и ощущал, что сзади идет смерть. Из кают выглядывали заключенные, это, видимо, были немцы или французы, нашего брата на верхних палубах не было. Шли долго, у двери одной из кают эсесовец дал команду: «хальт» (стой) и постучал, из-за двери раздалось «входите». Мой сопровождающий подтолкнул меня не очень грубо, но все же. И предстал я перед пожилым человеком, у которого на погонах было тоже три квадрата, но желтых, в званиях я не разбираюсь. Он сидел в правом углу, в каюте не более 10 кв.м, за столиком бюро. На столе лежала фуражка, с которой выразительно на меня смотрел череп, и на бюро был череп, но натуральный. В глазах его не было жестокости, а была усталость и грусть, это я запомнил, в той ситуации не мог не запомнить. Первый его вопрос — причина побега? Я ответил, что по разговорам, пароход заминирован и что нас должны уничтожить, мне терять было нечего, вторая причина та, что нам в трюмы не попадает положенный нам паек. Его лицо изменилось, он медленно поднялся и у меня по ногам потекла жидкость (это я рассказываю впервые), а случилось это вторично. Первый — было в Освенциме, но об этом в другом письме. Смотрел он не на меня, а на стоящего за мной подчиненного. Обернувшись, я увидел побледневшего, стоящего навытяжку, немца, я отвернулся. И вот тут он впервые подал голос, первое «варум?» грохнуло, как бомба. Он так ему выдал, что мне стало его жалко, а больше себя, ведь виноват в его разносе я. Из потока слов я понял, что за порядок среди заключенных несет ответственность этот эсесовец. Когда он сел, я посмотрел под ноги, к счастью, лужи не было. После паузы он спросил, понимаю ли я по-немецки — понимаю. Он медленно стал говорить. Пер вые слова были эсесовцу: «переодеть в сухое и выдать две порции дневного питания», а затем смешанно по-русски и по-немецки. Вот его текст: «Если погибнете вы, то погибнем и мы с вами, а теперь идите и расскажите всем, что бежать отсюда невозможно».

Выводит меня этот подонок и ведет по коридору, идет впереди и думает, наверное, плохое, у меня была мысль — рвануть, я бы так и сделал, было бы куда. Когда я вышел из кабинета, настроение был ликующее — жив, но тут же сразу испортилось, ведь я остался один на один с человеком, которому причинил неприятность и никого, как ни странно, никого вокруг. Впереди стеклянная дверь, что за дверью — не вижу, но, когда стали подходить ближе, слышу, что там движение и шумок. Когда он открыл дверь и пропустил меня вперед, я увидел бар или танцзал. В общем, шикарное помещение, а посреди — штабель трупов и еще подносили. Он мне говорит: переодевайся, я ему: «найн, нихт», и вот тут он мне отдал свой долг, я получил сапогом такой батман в зад, а сделал он это от всей души, что я пролетел мимо трупов и вылетел в противоположную дверь. Во время этого полета еще мелькнула мысль, не пальнул бы, скотина. За дверью я сразу же попал, не буду говорить, в объятья, но сразу посыпались вопросы: как и что, где остальные, ведь о побеге уже многие знали. С 30 апреля до 3-го мая я рассказывал о побеге, дошел до трюма, откуда бежал, меня подкармливали, кто чем мог, давали закурить и покурить, а я рассказывал и рассказывал.

Как же могли меня похоронить те, кто, якобы, меня посылал?

В 1964 году в журнале «Огонек» была статья «Живые, отзовитесь» — писал Генрих Гурков, он жив, и я отозвался, написал о побеге и о том, как выплыл и просил передать привет Эриху Гешонеку, я с ним не знаком, но ведь у нас одна профессия и горели мы с ним вместе. Получил ответ от Г.Гуркова: «Спасибо за рассказ, привет Э.Гешонеку передам». А ведь Г.Гурков с В.Букреевым ездил в Германию, был знаком, неужели не сказал, что вот один псих пишет, что бежал с «Кап-Арконы». Ну, да ладно, Бог с ними, не найди я себя в книге погибших — концлагерь Нойенгамме, которую дал мне Гриша Кульбако, спасибо ему, мужик хороший. И не дай он мне прочитать книгу Руди Гогуэля «Кап Аркона», под редак цией В.Букреева, не знал бы я, что казнен, как герой. А З-го мая 1945 г. погибло не 10 человек, а 10 тысяч и — опять я выплыл, но уже стал свободным и об этом в другом письме.

Ноябрь 1991 г.

Архив | Стр.2 «Судьба» №12 (Декабрь 1994г.)

Другие статьи по теме:

Родина, знай: снаряды не взорвутся

Отклик на статью «Справка из концлагеря»

Читать далее...

Из почты этих дней

Сборник писем

Читать далее...

Из почты

Сборник писем

Читать далее...

Нас породнила «Судьба»

Отклики на первый выпуск газеты

Читать далее...

Ничто не свято для бюрократа

Справка из концлагеря или чем обернулись хлопоты в Суземке

Читать далее...