Победитель конкурса — Мартынов Антон Сергеевич

Районный конкурс творческих работ «Уроки Холокоста — путь к толерантности»
Номинация – «Литературное творчество»
(сочинение)

Потаённые «тфилины», написанные по памяти

Тфилин – молитвы.
Прямоугольные чёрные  кожаные
коробочки с написанными
на пергаменте отрывками      
из древнееврейских текстов…
Из еврейской энциклопедии
Шекель-древняя европейская монета

Великий Коэлет утверждал: «Всему свое время…» В его философском осмыслении человеческого бытия 14 мудрых сопоставлений.  Помните?! «Время жить и умирать…», «Время ломать и время строить…», «Время плакать и смеяться…»,  «Время искать и время терять…», «Время кидать камни и время собирать камни…».

А двенадцатое изречение звучит так: «Время молчать и время говорить…»

Да, это так! И я, совершенно русский человек, взрослея, хотел получить ответ от своего учителя, почему у него такой особый интерес к истории Холокоста. Подростком думал, что есть конкурс и нам надо в нём принять участие. Чуть позже появились смутные догадки, а творческая работа в 10 классе «Их судьбы в истории родной страны, или Момент истины» окончательно убедила меня в смелости задать этот вопрос с двумя ёмкими словами: «Почему? Откуда?»

Хорошо помню своё  состояние перед началом разговора … Оно до сих пор во мне! До сих пор во мне и реакция Учителя – пронзительный взгляд и долгое, кажется, вечное молчание, в котором в едином ритме ощущалось биение сердец – его и моего. А потом … Просто, удивительно спокойно, словно между делом: «Жди!»

Я ждал каждый день, выстраивал наш разговор, даже засомневался: забыл или не может. Возможно, не хочет. Все произошло неожиданно-буднично, между делом.

— Возьми, прочитай!

Шекель первый. Слиток памяти

Знал я это давно! Кажется, всегда! Но не знал, как и с чем сравнить.

Раньше я знал: она бывает. В сказке – про Царевну, в яйце, в ларце, в сундуке, под златом, над которым Кощей Бессмертный чахнет. Или в слове, если скажут «умер» и глаза говорящего затуманятся как зеркало, когда на него надышишь. Знал, когда бабушка рассказывала, что она была рядом с ней постоянно – от момента появления его до его гибели в безвестности.

Пришло время терять, время любить вечно и помнить всегда. Бабушка умерла. Наступило осознание смерти. Ужас был не в том, что хранительница моего детства с её воспоминаниями, рассказами тайком исчезнет навсегда, а в том, что она растворится в моей памяти. С тех пор со страстью средневекового скупца хранил  я  в себе слиток памяти (такое название появилось в моей взрослой жизни!), стараясь помнить, что слышал. То, что, в отличие от звонких монет, он не имеет свободного хождения, меня нисколько не смущало!   Я и  не собирался пускать его в оборот.  Но однажды, рассматривая альбом по искусству Италии, я увидел римскую крепость, разрушенную ещё в древности, но в наши дни поднятую из руин. Эти подлинные обломки реставраторы не заложили камнями – напротив, окружили их новой кладкой.

Обломки, на которые я могу положиться, — это бабушкины рассказы, несколько семейных фотографий и жёсткое условие: молчать, но помнить!

Прошло много лет, прежде чем, решившись разделить на драгоценные монеты отчеканенный слиток памяти, я пойму, что наряду с благородным металлом в нём стала присутствовать примесь недоговоренности, граничащей с опасностью надуманности.

Я готов к рассказу и хочу разделить с тобой слиток моей памяти на монеты искреннего признания.

Шекель второй. Гордая Ефросинья.

Бабушка овдовела рано. Первый муж погиб на лесозаготовках. Нашла в себе силы жить дальше с двумя дочерьми – Натальей и Софией. Сватались многие! Искренне! С угрозами! Со злостью! С уговорами! С подарками! Засылая единственного и любимого брата Петра! Но всем – отказ, словно чувствовала в своём сердце ожидание жертвенной любви!

Шекель третий. Ночное колдовство метели.

 Мести стало с вечера. Дочери давно уснули, а ей не спалось. Душа – в домашних заботах! Ветка вишни, как ей казалось, назойливо скрябала в отдалённое окно. Но почему только в это, подумалось ей. Погасила свечу. Ночная белизна метели вползла в дом. По привычке подукрыла детей и, проходя  к своим покоям (за печкой у дальнего окна), увидела в нём в снежной замяти пошатнувшуюся человеческую фигуру.

«Почудилось», — подумала и перекрестилась: не пугай, метелица!

Шекель четвёртый. Смелый шаг и неприметный увечный конюх Фадей по прозвищу Орех.

Фадей (Фаддей)- еврейское
имя, апостол, проповедовал
Евангелие в Иудее, принял
мученическую смерть.
Ошер – еврейское имя, в
переводе означает «счастье».

Этой ночью под утро она ощутила какое-то странное чувство: одиночество её отпустило, на душе стало легко и чисто. Перекрестилась и задремала. Видела во сне бушующий в цвету вишнёвый сад. Она возле одной вишни, а вдали смутное очертание мужчины – но незнакомого… Сон прервали петухи! В первую минуту подумала, что они пели в весеннем саду. Зажгла свечу! Помолилась. Выглянула в окно! Всё в снегу: всю ночь плясала – играла метель. Растопила печь и по устоявшемуся порядку вышла во двор, чтобы в стогу набрать сена для коровы. Издали заприметила в соломенной копне странное углубление – с вечера такого не было.

— Воры!

Осмотрелась – разбросанной соломы нет.

— Метель всё сравняла! – подумала Ефросинья и направилась к стогу. Сердце неожиданно оборвалось – из соломы раздался мужской голос.

— Не бойся! Подойди!

— Хто ты? Закричу!

— Не надо! Подойди, помоги!

Вся жизнь её пронеслась в одно мгновение… Путь в избу, казалось ей, был долгим и на виду у всех соседей. Отдышались. Он попросил пить и стал падать. Ефросинья успела, а потом долго и , с удивлением для себя, вытирала с нежностью его грязное лицо и разбирала волосы, сильно поседевшие.

Свет стал вползать в окно. Она присмотрелась к лицу: еврей (бабушка, конечно, подумала иначе — жид)! Беглый!

Встала – и не знала, что делать дальше. Сердце выскакивало из груди. На счастье, никто в избу не заходил: метель сделала своё дело. Он лежал словно в забытьи, но, почувствовав на себе мучительный взгляд Ефросиньи, открыл глаза.

— Спасибо тебе! Я отлежусь и уйду!

Бабушка встрепенулась: дети. Вши. Прогоревшая печь. Выскочила во двор – набирать в вёдра снег.

— Раздевайся, всё в печь, — приказала разрумянившаяся с мороза Ефросинья и взглянула на ходики: полшестого утра. А казалось, прошло полдня.

А дальше – неумелая стрижка, мытьё за печью и чистое бельё…

И тут я всегда вспоминаю лёгкий нежный вздох бабушки и счастливую улыбку.

— Что ты, бабушка?

— А-а-а, — и засмеялась, лукаво прикрывшись рукой.

… Часть слитка памяти о том, что было дальше, я сохраню в своей душе. Скажу только: еврей назвал себя Фадеем. Отчество, которого бабушка, испугалась сразу, —  Ошерович. Беглый перевёл ей: Ошер – значит счастье.

… Спасибо великое добрым людям, не предавшим, не выдавшим, не испугавшимся. Брату Петру… определившему на постой к сестре якобы зашедшего в деревню по увечью мужика, снятого с товарняка, проходившего на соседней станции.

(Но остановился на этой станции совершенно другой поезд — с высылаемыми евреями. Выбрасывали на обочину покойников, а спящего деда приняли за мертвеца и – выбросили ).

… К фамилии добавили сочетание «ов», изменили отчество, и получилось: М… ов Фадей Фадеевич.

Определили деда на конюшню: там не так приметно. Жизнь текла, Ефросинья вновь обрела женское счастье, а Фадей вёл хозяйство, любил и холил… лошадей. Был у него рыжий любимец.

 Чтобы не забыть своего отчества, назвал коня Ошером. Но деревенским жителям эта кличка была не привычна для их языка, и они часто переспрашивали, а дед отвечал: «Орех». Так и прицепилось. Народ балагурил: «Вон идёт Орех. На конюшне — не грех». Или бабы весело подшучивали: «Ефросинья, как твои орешки – не грешки?» Она счастливо отвечала: «Подрастают и Ореха забавляют!» Иван, Илья и … младший Николай! Только Ефросинья знала, в каком страхе жил все эти годы неприметный любимый и любящий конюх.

Шекель пятый. «Хрустальная ночь» Фаддея и тяжкий полуденный крик…

 Как всегда, и в этот раз ночевал он на конюшне. Проснулся от странного сна: берёза, украшенная обледенелым инеем, стала дрожать и сбрасывать с себя свой наряд. Звуки напоминали осколки разбитого стекла. Дед вышел на подворье – уже наползал рассвет. А его кони вели себя тревожно, не хотели быть в конюшне – «дерзили». Выпустил на волю. О, диво! Два десятка взрослых лошадей окружили плотным кольцом своих жеребят, словно охраняли и оберегали их. Фадей ждал долго! И напрасно – лошади на все уговоры, понокивания (Но! Но-о-о! Но-о!) лишь хлестали хвостами, резко всхрапывали и облизывали своё потомство.

Фадей уже в молочно-туманном рассвете подвёл Ефросинью – посмотреть. Она, как чуткая и повидавшая на своём веку, тревожно сказала: «Беда! Идёт беда…» Обняла Фадея и горько заплакала.

— Ты что?

— От счастья! От счастья с тобой! Боюсь, боюсь!

— Не боись! Осилим!

А солнце уже набирало свою мощь.

— Что это я? Дети! Корову доить! Тесто небось хорошо подошло… Подходи к обеду – воскресенье ведь.

Пироги удались. Фадей  и Ефросинья сидели у раскрытого окна, дети крепко спали на сеновале. Дед с бабушкой пытались слаженно петь любимую песню «Под окном широким вишня белоснежная цветёт», как послеобеденную природную дрёму разорвали отдалённые бабьи голоса, в которых слышалось нарастающее «…-а-а-а-а!» И через мгновение, оказавшись на улице, услышали чёткое «В-ой-н-а-а-а!» Ефросинья обняла Фадея и зарыдала, а бабы покатили дальше в пыльной дороге по деревне голосистое «В-ой-н-а-а!»

Дед долго стоял молча, облокотившись на забор, Ефросинья ждала его слов.

— Силён германец! Это надолго! Уйду на фронт при первых же сборах. Надо успеть с сенокосом и до первой жатвы. Люблю я Вас… Ефросинья молчала и крестилась…

Шекель шестой. Яд Ва-шем его души.

Яд Ва-шем –
израильский мемориал
Холокоста и геноцида.
Находится в Иерусалиме
на Горе Памяти,
на высоте 804 м над
уровнем моря, рядом  с
Иерусалимским лесом.

Фашист лавиной наползал к  родным краям. Фадей упорно настаивал зачислить его добровольцем на фронт, но комиссары прямолинейно указывали на увечную ногу. И в последний раз «своего штурма» дед смело сказал: «А может, вас смущает, что я еврей. Разве Вы не догадываетесь, что будет со мной и моей семьёй, если …» Он не успел договорить, как ему подали воинское предписание.

… Ушёл Фадей на войну, как и многие, рано утром… в сентябре 1941 года.

Известие о том, что дед пропал без вести на Волховском фронте, пришло в июне 1942 года. Значительно позже сын Иван, живший в Ленинграде, сумеет зацепиться за тонкую ниточку судьбы своего отца – погиб в одном из концлагерей в Польше.

Строго хранила в своём сундуке Ефросинья одно письмо. Никого не подпускала к нему, а перед смертью, в 1984 году, лично сожгла, ничего и никому не объясняя. Многое знала и понимала, поэтому все дети Фадея в официальных документах (бабушка их называла «метрики») были записаны русскими…

Любила рассказывать о сне, виденном её, как говорила она, часто: за дальней вишней, бушующей в цвету, появлялся улыбающийся мужчина, закрывающий своё лицо веткой вишни и держащий за шею коня.

… Каждый год ждала Ефросинья цветения сада, потому что в один из дней на любимой вишне обязательно появится белый голубь. Верила до последнего вздоха, что это была душа Фадея.

Шекель седьмой. Послесловие.

Конечно, бабушка понятия не имела о еврейском слове «хупа». Но всегда удивлялась, как дед из отрезков ткани вырезал треугольные флажки и вешал на конюшне. На расспросы Ефросиньи мило улыбался и ласково отвечал: «На наше счастье». Конечно, он не мог в открытую внести в русскую деревню быт евреев и жил частичками своих традиций.

Позже я узнал, что тканевые треугольники – это украшения специального балдахина на еврейской свадьбе, а хупа это и есть сам балдахин.

… Никогда и никому бабушка не рассказывала о жизни деда до выселения (эту тайну она унесла с собой!) и не мешала ему молиться тайком по субботам. Не мешала и горько плакать. Она знала, о ком и о чём эти слёзы. А он был благодарен ей за это!

…Дед никогда не курил. Но мы в детстве замечали, как бабушка бережно хранила в своём сундуке какой-то рог, похожий на курительную трубку.

— Ба, что это?

— Трубка деда.

-Трубка? Он же не курил, ты говорила!

— Да, не курил! С этой трубкой он разговаривал под Новый год.

— Зачем? И тут она по-доброму отмахивалась рукой.

Моя настырность заставила узнать, что рог- трубка у евреев это шофар, в который трубят в синагогах в еврейский Новый год, называя его «Днём Трубления».

… Еврейская мудрость гласит: «Когда есть любовь, супруги поместятся на острие меча, если нет любви – целого мира им мало».

… Я часто думаю о любви моих деда и бабушки, о любви, вспыхнувшей в страшном водовороте человеческих судеб, и пусть память о них будет моим тайным «тфилином» — своеобразной молитвой души. Хотя я с рождения по документам русский, но всем Вам, читающим эти воспоминания, хочу сказать по-еврейски: «Лехаим!» и «Мазл тов!», что означает «Будем здоровы!» и «Желаю счастья».

Мартынов Антон Сергеевич, ученик 11 класса
Руководитель:  Мехедов В.Н.,
учитель русского языка и литературы
г. Дятьково. 2020

Другие статьи по теме:

Конкурс «ЖИЛА БЫ СТРАНА РОДНАЯ…»

В рамках Государственной программы «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации на 2016-2020 годы» Совет ветеранов Республики Бурятия и редакция международной газеты «Судьба», издающейся в г. Улан-Удэ, объявили конкурс на тему «ЖИЛА БЫ СТРАНА РОДНАЯ…» (лучший рассказ, воспоминание или запись воспоминания о патриотах страны, уникальный документ или фотография). Конкурс поддержали Комитет по межнациональным отношениям и развитию гражданских…

Читать далее...

Книга «Живая память»

Эта книга – настоящий исторический источник, результат многолетней исследовательско-
поисковой, краеведческой работы. Она посвящена судьбам более 100 советских людей, которые
прошли через ад нацистских концентрационных лагерей.

Читать далее...

Всероссийский конкурс «МЫ ЕЩЁ ЖИВЫ!»

Мы приглашаем всех еще раз вспомнить наше героическое прошлое, рассказать о том, как в наши дни боремся за воспитание подлинного патриота своей страны.

Читать далее...

Всероссийский конкурс «МЫ ЕЩЁ ЖИВЫ!». Республика Бурятия. Село Зарубино

Номинация: ДЕТИ ВОЙНЫ
Краеведческий музей «Исток», МБОУ «Зарубинская ООШ»

Читать далее...

Конкурс в Волгограде

Внимание! Конкурс творческих работ:
«Память жива, память предупреждает»

Читать далее...